Еще дальше

Немного дальше от них лежит командир взвода Москаленко. Глаза его широко раскрыты, на губах замерзла кровавая пена. Левая рука ею протянута вдоль туловища, а правая полусогнута на уровне лба, как бы защищает от солнца глаза.

Еще дальше я вижу Иннокентия Адамского. Глубокие морщины прорезали его лоб. Глаза прищурены, и потеряли свою остроту, прежний стальной оттенок. На лице старого партизана застыло выражение серьезности, озабоченности. Пуля, пронзившая сердце, оборвала жизнь одного из замечательных красных командиров.

На окопе у пулемета Кольта лежит огромное неуклюжее тело фельдфебеля. Ветер шевелит, перебирает длинные перепутанные космы его волос. Издали кажется, что фельдфебель спит, что вот сейчас он проснется и пошлет проклятия тому, кто оторвал его от своей семьи, заставил бежать в Маньчжурию, а потом привел из Харбина в Сасыл-сысы и сделал щитом для красных и мишенью для своих.

Больше ста человеческих трупов и до десятка лошадиных туш вперемешку с балбахами ужасным кровавым кругом замыкали хотон и юрту.

Вся эта мрачная, жуткая картина запечатлелась в моей памяти на всю жизнь.

Под каждым пулеметом, а их осталось четыре — три максима и один кольт, горит по маленькому костру. Пять —шесть таких же костров горят в других местах. Это чтобы пепеляевцы думали, что пулеметов у нас больше. Для полного эффекта нам приходится перебрасывать пулеметы с места на место и стрелять из разных бойниц. Этим нам действительно удалось ввести противника в заблуждение: у него на схеме было нанесено девять пулеметов.

Часть красноармейцев, припав к бойницам, время от времени постреливает, остальные расположились группками у костров, ведут тихие разговоры.

— Брехали, видно, белые про орудие. Что-то долго нет его, на черепахах, поди, везут, — рассуждал красноармеец Ушаков, прозванный «барахольщиком». Прозвищем этим он был обязан запасу «разного походного имущества».