Этот диван

Этот диван на такой же в Париже», но, прибавлял он, «если, конечно, и там социальный котел не лопнет». Позже Нольде очень и очень недурно, можно даже сказать исключительно хорошо устроился в Париже и нисколько не боялся за «социальный котел» Франции или Европы, но в то же время было видно по всему, что он жалеет о своем петербургском диване. В политике он уже не был тем оптимистом, как в период германофильства, никаких переговоров ни с кем не вел да и боялся неосторожного шага, после того как посидел в чрезвычайке. Вся его забота заключалась в выгодной по возможности продаже своей богатой библиотеки (у него было пять тысяч книг исключительно по международному праву) так называемому Книжному всероссийскому фонду, существовавшему при Публичной библиотеке. В конце концов это ему удалось, и летом 1919 г. Нольде с семьей перешел через границу.

В Париже он рассказывал мне, как все его деньги были распределены по пачкам и как пришлось в конце концов заплатить всем вдвое против условленного, а его десятилетний сын чуть не потерялся в лесу. Другой Нольде, барон Александр Эмильевич, романист, профессор нашего Петроградского университета (дядя Б. Э. Нольде, правда, по возрасту мало отличавшийся от племянника), был несколько месяцев спустя убит при переходе финляндской границы, что показывает, насколько переход через границу был делом случая.

Так я расстался с Нольде, который в теперешних разговорах уже оценивал положение с самой отвлеченно-научной точки зрения, говоря, что «заваруха продлится в России не меньше десятка лет». Он советовал мне заниматься наукой, и исключительно наукой, говоря, что я всегда успею вернуться к политике. Так или иначе, это уже был голос пессимиста.

Вернулся я в Екатеринослав в невеселом настроении — все, что я видел в Петрограде и Москве (там я также останавливался на обратном пути), оставило в моей душе настолько яркий след, что позже я уже не мог верить в победу белого дела даже при обстоятельствах, которые могли бы вполне объективно оправдать оптимизм.