Существовать в Екатеринославе

Существовать в Екатеринославе на мое тамошнее академическое жалованье, а в Петрограде у меня имелся запасной фонд. Случилось это само собой, я первые месяцы в Екатеринославе совсем забыл об этом и, только списавшись с родными, узнал, что, несмотря на мой отъезд и невозвращение, продолжал получать жалованье и числиться в списках профессуры без каких-либо отметок о моем отсутствии.

Добравшись до Петрограда, я сейчас же отправился, в Петроградский университет и нашел его в самом безобразно запущенном виде. То, от чего я уже успел отвыкнуть, а именно голод, было самым страшным. Всюду одна и та же картина нищенских пайков, запустения, конины и, наконец, жалких острот касательно пищи («Барыня, лошади поданы» и т. п.). Своего родственника профессора Тройского я застал в самом жалком состоянии. Он, несмотря на то что читал лекции в университете, Политехническом институте и служил в архиве, получал настолько мало, что прямо голодал.

В университетской столовой, где в это время столовались профессора вместе со студентами, были ничтожные порции конины с какой-то подозрительной подливкой. Соответственно и внешний вид петроградской толпы представлял собой безотрадную смесь убожества и голода. Само собой разумеется, научные занятия не могли процветать при таком материальном нищенстве. Топлива, как и пищи, не хватало, университетские помещения отапливались едва-едва, да и то только в тех частях, где устраивались заседания, например лекторская. В аудиториях обычно почти не топили. Студентов совсем мало — единицы. Все же сила инерции и выдержка были таковы, что университет как-то существовал и научная работа продолжалась, невзирая ни на что.

Больше всего меня поражало не то, что люди в таких условиях находили в себе силы продолжать работу, но то, что они не желали расставаться с Петроградом. Так, например, когда я рассказывал хотя бы о Екатеринославе, где политические условия гражданской войны не исключали сытости и обилия пищи, то никто из моих знакомых профессоров и слышать не хотел об отъезде. Все говорили: «Надо переждать» или «Наладится транспорт — лучше будет».